Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

— Поздно уже! Мы тут по самые яйца, и единственный путь наружу — пробиться с боем!

— Убери руки! — выплюнул он, вырвавшись из моей хватки. — Я генерал Золотого Воинства! А ты — пьяный полукровный пёс! Тронь меня ещё раз — и я вздёрну тебя…

Мой удар раскрошил ему зубы, рассёк губы в лохмотья. Сбитый без чувств, Маартен рухнул на руки своего второго. Девро глядел на меня, разевая рот, но я уже взбирался на укрепления, ревя во всю глотку хаосу внизу.

— Конники на мосту, стройтесь у ворот, готовьтесь к атаке по моему приказу! Пехота и лучники, тащите задницы на эти стены! Идём на площадь, вернём тех людей, а потом выстоим или поляжем здесь! Шевелитесь, чёрт вас дери, ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Колокола всё звонили, рога всё трубили, семена раздора пускали корни. Но при всём смятении, хаосе и страхе всякий солдат в той армии всё ещё знал моё имя.

И когда Чёрный Лев Лорсона взревел, они послушали.

Я обернулся к ближайшему сигнальщику — парню с бледным пушком на губе и широко раскрытыми голубыми глазами.

— Передай: пусть пушки Кёра открывают огонь и не прекращают! Каждый грёбаный ствол!

— Если они будут палить по Мёртвым, скоро начнут попадать по нам!

— Лучше разорвёт в клочья, чем сожрут целиком, делай, парень!

Парень вскинул флажки, подавая сигнал стенам Кёра. За рекой было не меньше сотни тяжёлых орудий, что можно было навести на нашу стену, и цена, которую мы бы заплатили, была бы кровавой. Мёртвые Кестрел уже выливались в Портсайд, и скоро они были бы у наших глоток. Но я знал: по крайней мере, если мы умрём под пушечным огнём, не будет шанса, что мы восстанем, чтобы быть использованными против живых, что ещё остались. Ибо правда была теперь ясна, сияя в глазах Диор, на лицах её Развязанных, во взгляде Фебы, когда она коснулась моей руки.

Всякий мужчина и всякая женщина на нашем берегу реки вот-вот умрут.

— Я всё ещё не люблю тебя, Габриэль де Леон.

— И я тебя не люблю. — Я покачал головой и печально улыбнулся. — Но будь я порядочным человеком, я бы на тебе женился, Феба а Дуннсар.

Она ухмыльнулась, протягивая запястье.

— А кто сказал, что мне нужен порядочный?

Пушки открыли огонь, первые залпы серебряной дроби рвали легион Кестрел. Пока стены дрожали под нами, я отвёл запястье, что протягивала Феба, и поцеловал её в губы. Не нужно было слов, не нужно было обетов; мы никогда не были парой для обещаний и клятв. Но я надеялся, что она знала — её тело таяло в моём, когда наши губы встретились в той огненной буре, — чем она стала для меня. У меня не было времени медлить, мой рот скользнул теперь к её горлу, клыки прижаты к той пульсирующей вене, к тому сводящему с ума грому жизни под её кожей. И в тот поток я нырнул, её огонь хлынул в меня, та сила древнего трона и буйной крови, поджигая всё моё небо и заставляя зверя во мне реветь.

Ещё, ревел он.

ВСЁ.

Я с придыханием оторвал рот, Феба прижала руку к горлу и тяжело дышала. Она сжала мои пальцы, кивнув, когда я обернулся к Диор.

— Держись подле меня, как моя грёбаная тень, — прорычал я. — Двигаешься, когда двигаюсь я, стоишь, когда стою я, и прежде всего — делаешь, что я говорю.

— Oui, папа́.

Конница построилась теперь за воротами, пехота и лучники хлынули на наши стены, пушки пели, бум, бум, БУМ. Я повёл Диор и Развязанных вниз на брусчатку, юные конники глядели на меня, кони били копытами, дымились. Сребростальной меч Валентино — «Доблесть» — был залит кровью в моей руке, обещание, выгравированное вдоль клинка, поблёскивало в свете тех языков пламени. Страх — лишь колыбель доблести. Но, как хорошо ни служил мне тот клинок, я потянулся тогда к другой рукояти. Меч, что Диор вернула мне в пиршественной зале, друг, которого я столь дорого любил и столь глубоко ранил, всё ещё висел у моего пояса.

Я извлёк Пьющую Пепел в ночь, обернувшись к солдатам за моей спиной. Глаза их расширились при виде — меч ангела в руке легенды.

— Вернём наших парней!

Сапоги вонзились в землю, кони ринулись, гром по камню. Площадь была хаосом; всадники, и рабы, и рыцари, и порченые, и лучники, и высококровки, островок живых людей бился теперь с морем Мёртвых. Эттьен и его высококровки рубили солдат, точно дым. Но, пока я бежал позади атаки, заикающаяся серебряная песнь зазвенела в моей голове.

«Жив эш’надай д-д-д-дов нем дададада».

— Пью…

«Четыре сто-сто-столовые ло-ло-ложки ма-ма-ма-масла…»

— Это ты?

«Я они я? Мы нас к-ктокто?»

Я срубил ею горстку порченых, слёзы в моих глазах. Но вскоре я понял, насколько сломлена моя подруга. Мы начали эту дорогу вместе, и я обещал, что закончим мы её так же. Но треснувший меч был бы малополезен против Принца Вечности, и любой удар мог расколоть Пьющую Пепел до самой рукояти, оборвав её песнь совершенно. И потому вскоре, как ни больно мне было, я вложил её обратно в ножны, заглушив её разбитый гимн.

Конница врезалась в Мёртвых, окружавших наших парней, расколов их надвое. Пока конники трудились, прорубая путь к нашим окружённым войскам, выстрелы трещали о камни вокруг нас. С полдюжины Развязанных пали, стрелы шипели в воздухе — рабы-мечники заняли позиции в окрестных зданиях, паля с высоты.

— Селин, разберись с теми…

— Я их вижу! — вскричала она, разлетаясь и взмывая в ночь.

Диор принялась за дело, пока мы сражались, рассекая ладонь и возвращая своих раненых с края гибели. Я видел её жажду сражаться, истекать кровью, как её солдаты. Но она никогда не искала славы, а спасать умирающих было даром бо́льшим, чем отправлять ещё людей в ад.

У меня же таких талантов не было, я годился мало на что, кроме резни. И потому я резал, срубая порченых, что лились через окровавленную брусчатку. Путь теперь был прорублен, тот островок золотых и синих налатников смог отойти, и я взревел к отступлению, сердце колотилось в груди, сила Лунного Трона в моих жилах и моя прекрасная охотница подле меня.

Я увидел его тогда, сквозь сыплющиеся снега, забрызганного красным. Он сорвал свой большой шлем, чтобы кормиться на тех, кого убивал, борода капала кровью.